Кино Александра Михайлова
Воскресенье, 25.06.2017, 15:10

Александр Михайлов
РУССКИЙ ХАРАКТЕР

Время не терпит. Откладывать нечего:
Один в поле и тот воин.
Надо теперь же делать то, что требуют интересы России,
не спрашивая ни у кого указаний
и братски помогая друг другу.

Иван Александрович Ильин

Империя Игоря Дьякова

Меню сайта
Категории раздела
Наш опрос
Лучший фильм с участием Александра Михайлова
Всего ответов: 319
Аудио-записи
Ссылки
Александр Михайлов Кино-Театр

Жизнь-Театр

Олег Маслов

Гардва
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Книги, статьи, интервью

Главная » Статьи » Личное дело » Главы книги 12-21

17.МЕСТЬ ХУДОЖНИКУ

Вот спрашивают: как я отношусь к званиям. С прохладцей отношусь. Есть определённое моральное удовлетворение, просто - какое-то подтверждение для себя: то, что ты делал, делал не зря. Как-то это всё-таки оценено. Но работал я - не для получения званий... Я народный артист России, Лауреат Государственной премии РСФСР и премии Ленинского комсомола. Однако, самым высоким званием для меня из этих всех званий остаётся одно - актёр. Актёр и всё. (Я не говорю здесь, конечно, о награждении орденом Святого Александра Невского. Честь быть кавалером этого церковного ордена так высока, что какие-либо мои рассуждения здесь просто неуместны: это другое).

А суперрегалии сейчас можно иметь всякие, но тебя никто не будет знать. А можно не иметь никаких вовсе - как, например, Василий Шукшин. Я, упаси Бог, себя не ставлю рядом. Тот же Алейников никаких званий не имел. И был истинно народный артист: его - любили.

Раньше, конечно, присвоение званий имело другой смысл, другое значение. Оно напрямую зависело от административной иерархии, партийности. Знаете, как бывало? До присвоения звания актёр - человек как человек. А после - "Подать машину к подъезду!.. Да, а почему в гостиничном номере нет холодильника?"
Не хочется об этом особо говорить, разве что - ради самой правды, какая бы она не была, но народная артистка могла устроить на гастролях целый скандал: не понравился цвет обоев в номере. А когда уже мне присвоили звание народного артиста, то друг мой в театре только и сказал: "Ну что ж, хоть теперь чиновник лишний раз в лицо тебе не плюнет".

Не званий мне не хватает. А знаете чего? Только одного - проснуться однажды утром в холодном поту, пробитым насквозь железным, ржавым гвоздём идеи, раненым в голову беспокойством ещё не созданного. А я часто просыпаюсь спокойным...

Когда появится холодный пот от жаркого вдохновения, брошу всё, что делаю сейчас, ради пропасти неизведанного. Хотя и не раз были в моей жизни роли, требующие определённого психологического отклонения, выворачивания себя наизнанку, до полного нервного истощения, как это было в работе над образами Раскольникова, князя Мышкина, Ивана Грозного, всё равно - до какой бы степени не приходилось себя выкручивать, надо, чтобы снова появлялась необходимость делать это. Лишь бы опять возникала цель, которая требует от тебя такой выкладки. Возникали бы новые задачи.

Из меня, видимо, некий элемент драматизма не вытравлен, этот ген не уничтожен. Загораюсь идеями, люблю талантливых людей. Но при этом у меня нет комплекса самоутверждения. Могу отдать роль другому артисту, если вижу, что он талантливей меня. Я это интуитивно ощущаю. Может быть, из-за этого в каких-то вещах я и проиграл. Зато выиграл по-человечески. Но далеко не всегда бывает так, что тебя со всем этим сразу понимают и принимают...

А "крёстными отцами" своими в кинематографе считаю режиссёра Валерия Лонского в современной тематике и Евгения Матвеева - в классическом репертуаре. По-настоящему всё началось с "Приезжей". Лонской первым сломал в моём сознании стереотип восприятия кинематографического образа - что называется, обратил глаза мои в душу. Между нами возникло, потом уже, полное взаимопонимание. Но далеко не сразу.
У него есть такое интересное признание, оставшееся в печати. Вот оно: "...Откровенно говоря, Михайлов поначалу мне не понравился. И не понравился не как человек, а как кандидат на ту роль, которую предлагал сценарий Артура Макарова. Мне казалось, что наш герой должен быть иным. И внешность у него другая, и темперамент. К тому же Михайлов очень своеобразно видел заявленный характер, что также шло вразрез с моими представлениями.

Лишь благодаря настойчивости второго режиссёра была сделана ещё одна кинопроба. Михайлов снова появился в группе. А когда съёмка закончилась, стало ясно, что я был не прав. Именно этот актёр..." - ну, и прочее, всякие хорошие слова потом.

В общем, дальнейшие наши поиски шли уже вместе. Моему герою деревенскому удалому шофёру Фёдору Бариневу в фильме "Приезжая" - пришлось с головой погрузиться в сложные метания совести, испытать ломку собственного гордого характера. И выйти к открытию доброты в себе, к открытию душевного тепла. И всё это - из-за внезапно вспыхнувшей любви к молоденькой учительнице, приехавшей в село из города.
Он ведь чем интересен, шофёр Баринев? Живёт деревенский баловень, а драгоценных свойств души своей - не ведает, не знает. Пока высокое чувство ответственности за судьбу другого человека не вознесёт его над собой прежним. И какие тут сильные и тонкие переживания идут, и как он крепко задумывается над своей жизнью! Преображается. Надёжным становится парень. На плечо которого можно опереться. Я говорю это о драматургии, а о том, как я сыграл, судить не мне, а зрителю.

Эта энергетика образа, если он верно сыгран, должна потом передаваться и зрителю. Но... к этому можно только стремиться. А вот уловить происходит потом это таинство в полной мере или нет, - человеку уже не под силу. Тут недалеко и до самообольщения.

Очень важно, как проявляется человек в любви. По-настоящему любящий человек - он сильный и красивый. Такой мне интересен. Не изначально, а в преображении. В неожиданном раскрытии, к которому его подталкивает экстремальная ситуация. И доброту - я очень её ценю. Дорого человеческое умение быть по-настоящему добрым. И, если уж идти дальше, то мне крайне необходимо подчас как бы со стороны посмотреть на самого себя: а каков ты есть, играющий сейчас доброту? Проверить лишний раз - какие ты прячешь в себе недостатки? Может, ты не совсем такой, каким тебя видят люди?.. Надо разговаривать со своим вторым я. И в роли - и во всех ситуациях жизни.

Актёрская профессия - это диагноз. Люди, посвятившие себя ей, по-моему в хорошем смысле слова немножко ненормальные, они более обострённо ощущают время. Я всегда играл очень много, считаю, что мне повезло на роли. Они были очень интересными, глубокими. И сейчас, в Малом, я играю в дорогих мне спектаклях - в "Иване Грозном", в "Чайке". Но если актёр скажет, что у него всё состоялось, то ему надо уходить из искусства. Достигать ему там уже нечего. А живёт он в искусстве - только в стремлении достичь того, что им ещё не достигнуто, или не вполне достигнуто. В этом движении к недостигнутому как творческая личность он живёт.

Я например считаю, что с ролью в ленте "Одиноким предоставляется общежитие" режиссёра Самсона Самсонова мне повезло. Герой мой, бывший моряк, списанный на берег, неожиданно попадает в нелепое положение - его назначают комендантом женского общежития. Сценарий даёт вольный простор, чтобы характеры в комедийных ситуациях проявлялись в полной мере.

Правда, многим моим друзьям кажется, что в искусстве мне ближе всего по духу мятежные и мятущиеся русские интеллигенты - чеховские персонажи. Им больше нравятся такие мои работы, как доктор Астров, доктор Дорн. Собственно, эти герои - сам Чехов и есть... Но мне прежде всего интересна и важна личность героя. А социальная его принадлежность - это уже второй вопрос.

В той серии киноролей, которые я сыграл - майор Станицын в "Меня ждут на земле", Юрий Русанов в фильме "Риск - благородное дело", Гидо Торстенсен в "Похищении Савойи" и так далее - не во всех случаях, конечно, не совсем сбылось ожидание чуда. И это закономерно: у людей моей профессии остаётся вечная неудовлетворённость собой, своими ролями, как бы кто не выкладывался в работе. Был у меня период, когда я лет пять не снимался. Много предлагаемых ролей казались просто не интересными. Мне не интересно играть в игрища по типу американских фильмов. Когда в сценариях много крови, смертей, убийств, атрофируется чувство сострадания в людях. Зачем это всё насаждать?

Не люблю отрицательные роли. Таких ролей у меня немного, однако они есть. Мне хочется нести людям с экрана и со сцены светлое и чистое. В фильме "Нелюдь" я сыграл детоубийцу. И до сих пор я не могу отмыться от этого моего героя. Мне один молодой остроумный журналист в "Акулах пера" сказал:

- Как же совместить ваши нравственные принципы с тем, что вы делаете в этом фильме?

Там у меня два эпизода, но очень страшные. Когда я посмотрел материал - ужаснулся. Грешен, грешен... Но брось в меня камень всяк безгрешный. Я очень переживал. В Церковь ходил. Потом пришёл к такому выводу. Самое главное - моё отношение к такому персонажу. Я не хочу себя оправдывать - очень тяжело идти против своего естества. Но я же - актёр.

Отрицательная энергетика имеет свои особенности, свою природу и следствия. Во многих произведениях подобные образы глубоки и по сути человечны. Только я не очень люблю и даже боюсь этого крена.
Иногда, впрочем, всё равно мучает вопрос: правильно ли я выбрал профессию? Особенно в те моменты, когда волей-неволей приходится сталкиваться не с лучшей драматургией. Тогда начинаешь искать обходные пути, чтобы создать характер, как-то его дотянуть. А это занятие далеко не всегда оказывается по силам.
Жалко ещё, что в кинематографе времени на репетиции страшно мало бывает. То, на что в театре отпущено месяц, а то и два, в кино делается за несколько дней. А ответственность куда больше. Ведь выходишь на миллионы зрителей. И поправить ничего нельзя будет. Сценический образ можно каждый раз оттачивать заново, совершенствовать, находить новое - и отвергать то, что считаешь нужным. А экранный образ, созданный тобой, он застыл раз и навсегда. Потому, наверно, фильмы со своим участием я смотреть избегаю. Раздражаюсь всякий раз страшно: это бы переиграл - а тут явно не дотянул...

Редко что могу смотреть, не дёргаясь. Но и тут бывает временами так: воспринимаешь свою работу, будто собственные старые фотографии проглядываешь, и только. Скажем, из пятидесяти картин я мог бы назвать только пять - шесть, от которых получил удовлетворение, где произошло органическое сочетание сценария, режиссуры, актёрской работы. Для меня это "Приезжая", "Любовь и голуби", "Змеелов", "Мужики", "Белый снег России", "Очарованный странник", "Бешеные деньги" Евгения Матвеева. В театре такое совпадение бывает значительно чаще. Может быть, за счёт классической основы.

Не даёт кинематограф возможности отшлифовывать всё, как это тебе надо. Другое дело, что не всё из предлагаемого стоит так старательно репетировать - материал материалу рознь. Но с Чеховым, с Толстым, с Достоевским - с этими писателями так, наскоро, нельзя. В русских классиках есть то, что важно для меня и что мы постепенно теряем в жизни: вера в красоту, в доброту, в живую человеческую душу... Но смотреть на себя так, что вот тебе, актёру, предстоит осчастливить публику исполнением хорошей классической роли, осчастливить своим старанием и мастерством того же Толстого, Чехова, вряд ли правильно.

Большие роли - они ведь иногда сами незримо формируют актёра. То есть, счастливливают его же самого. Не только ты - несёшь, но в тебя так же высокое привносится. Со стороны пьесы, со стороны зрителей, которых волнует это. Нельзя актёру смотреть на себя как на донора. Здесь - круговое перетекание высоких энергий.
Вот, у режиссёра Самсона Самсонова я снялся в кино по рассказу Толстого "Любовь". Вместе с замечательными партнёрами - Вячеславом Тихоновым и Станиславом Говорухиным, с Аней Тихоновой. Разве эта работа прошла для меня, как для человека и художника, бесследно? Нет. Невидимое взаимное обогащение душ при этом проиходит. Миры Толстого, Достоевского, Чехова многое дают мне. Всё это откладывается в душе. Происходит процесс, объяснить который более точно я не могу, да и не надо наверно.
Искусство - это таинство, потому всех глубин его нам всё же не постичь. Театр - храм. Да, вроде бы, не богоугодное заведение, но очень важно, с чем ты туда идёшь. Что ты несёшь людям. Какой Храм в тебе самом. Какой крест на тебе.

Искусству всегда, во все времена, интересен был человек. Прежде всего - человек. Ничего сложнее, многообразнее, глубже и прекрасней, чем внутренний мир человека, природа не создала... Мне пришлось не так давно сыграть в эпизоде Ивана Карамазова у режиссёра Лонского, в фильме "Мужские портреты". Даже в маленьком отрывке, который идёт под титры, требовалась неимоверная тщательность обработки! "Я много раз спрашивал себя, есть ли в мире такое отчаяние, что победило бы во мне эту иступлённую, неприличную, может быть, жажду жизни..." До конца понять всю глубину текстов Достоевского трудно, а иногда и невозможно. Но попытаться понять как можно больше самому и донести это своё понимание до зрителя артист должен...

Мне кажется, что интерес к Достоевскому заметно возрастает. Он сейчас очень высок среди молодёжи. И это закономерно. Я разговаривал с вернувшимися из Афганистана, разговаривал со многими молодыми ребятами в Чечне. Такое впечатление, что это другие люди - так отличаются они от своих сверстников. Как будто прожили лишний десяток лет. Такая колоссальная в них произошла переоценка всего.

Брейк, рок среди молодёжи - это всё болезни роста. То, что "металл" не главное в жизни, они и сами понимают, даже если не отдают себе в этом отчёта. Молодёжи свойственно чем-то безоглядно увлекаться, и тут не нужно ничего запрещать. Но не нужно и потакать. Танцы танцами, но то, что боль своих близких, своей земли - главная боль, это с младых ногтей понимать надо. Только тогда останешься человеком. И чем меньше мы будем ориентировать свои вкусы на нестойкую закордонную молодёжную моду, тем будет лучше.

Спасительное это для нас счастье - чувствовать русскую народную песню, нести её в себе, хранить. В ней сокровенные переживания наших далёких предков живут. В той же "Липе вековой" живут, которую пел я ещё в своём детстве, вместе с мамой. А потом - в фильме Валерия Лонского "Приезжая". У нас никак не шла одна сцена. Валерий сделал перерыв и ходил, нервничал. А я тихонько, для себя, запел: "Липа вековая...". Лонской остановился вдруг, прислушался и воскликнул: "Вот это и есть решение сцены! Нужно в кадре петь эту песню". Так мы сняли удачно этот сложный эпизод...

Мне нравятся сюжетные наши родимые песни. Есть в нашей песне всегда образ. А ведь святые иконы назывались раньше на Руси всё больше так: образа! Они благодать несут... Здесь, у нас в России, испокон веку начало всех духовных начал - вера, икона, образ. Так и в искусстве: есть образ есть и благодать: слово тогда становится животворящим... Именно образное мышление, образное видение - в менталитете русского народа. Русский человек никогда не скажет "эта Россия", "эта страна". Он говорит "моя Россия", "моя Родина". А если в произведении не образы, а только образины - не наше это искусство, чужое.

Сегодняшнее время я ощущаю как страшное время. Сатана совершенно спокойно выходит на экраны, на сценические подмостки - топает копытами, вертит хвостом, строит рожи. Диктует свою разрушительную для душ эстетику, стремится привить нам и нашим детям такое мироощущение, что это и есть норма. Низкие частоты рок- и поп-музыки бьют нас - и бьются в нашем подсознании уже непроизвольно. Человек становится носителем низкого, примитивного смысла. Это целая технология, зомбирующая молодёжь. Я боюсь не за себя, а за наших внуков, за их будущее, когда вижу бессмысленные отупевшие глаза. Становится жутковато. Я против цензуры как таковой. Но есть ведь в нас самих цензура - цензура совести и стыда. Божья цензура. Пока она задавлена.

И ещё: таится в этой круговерти грозная опасность - потерять себя, свою индивидуальность, превратиться в человека ниоткуда. В человека, идущего - в никуда. А тому, кто оторван от своих корней, нечего сказать миру. Ни в жизни, ни в искусстве. Он может чему-то с лёгкостью и даже виртуозно подражать, но своего - у него нет. Он, без Родины в себе, пустой.

С отказом от своего прошлого человек теряет собственный голос, он неизбежно переходит на заёмный, подражательный. В народе эту пустоту с полувзгляда подмечают - есть такое выражение: он себя потерял... То есть стал вторичным. Пустота вообще легко вбирает в себя, что попало, и так же легко теряет. Вечный бездушный транзит пустых масок, скомбинированных модных идей, летучих безжизненных видений там, где была душа, - вот чем страшна для художника потеря Родины в самом себе. Страшная это месть художнику...

Я не ханжа. Достаточно побывал за разными границами. Но - что такое патриотизм? В переводе с латыни это преданность Родине - Земле Отцов, Отечеству. И когда меня уговаривают остаться за рубежом, подпишите, мол, договор, и предлагают хорошие деньги, - как я могу согласиться? Я на земле своих предков - корнями. Мне сложно больше двух недель прожить в любой другой стране, у меня начинается аллергия. Я просто хочу домой. И самыми сильными чувствами, которые я вывез оттуда, были любовь к своей стране, боль за неё и сострадание. Сострадание - чувство, к которому я во многом шёл от Достоевского. В значительной мере - от него.

Среди сегодняшних мастеров слова эталон для меня - Валентин Распутин. Я встречался с ним. Это государственный человек, очень талантливый писатель. Я воспитывался на произведениях Валентина - "Последний срок", "Прощание с Матёрой", на его рассказах. Мне нравятся его человеческие качества. В момент замышлявшегося поворота сибирских рек - а это было бы всё равно, что нашу кровь заставить течь в обратном направлении - только небольшая группа писателей против этого варварства поднялась. Михаил Алексеев, Василий Белов, Владимир Солоухин, Фёдор Абрамов и Распутин открыли глаза всей России. И благодаря им все поняли, что хотели с нашей страной сотворить, какую экологическую катастрофу планировали. Вот эта позиция - она близка и дорога мне. Близка гражданская позиция Алексея Петренко, Влада Заманского (фильм "Проверка на дорогах"), Никиты Михалкова, Георгия Жжёнова, Евгения Матвеева, Николая Бурляева, замечательного кинооператора, работавшего с Василием Макаровичем Шукшиным, Анатолия Заболоцкого.

Они умеют сострадать. Сострадать - значит, принимать чужую боль как свою, будь то человек, покинутая деревня, разрушенный полисадник. Очень люблю за это настоящего художника Николая Рубцова. Его стихи доходят до сердца каждого русского человека правдой сострадания.

И вот смотрите - пострадали в нашем веке многие, очень многие. Но если через страдания прошёл художник, потерявший в себе по пути чувство своей родины, его произведения - разрушительны. Они напоены ядовитой красотой цинизма - эстетикой зла, тлетворной, зловещей красотой разрушенья, нравственного распада.
Да, пострадали многие из художников. Да, всё это есть. Но ведь важней всего, что человек вынес из своего страдания. Ведь не меньше других, если не больше, пострадали и Есенины, и Клюевы, и Павлы Васильевы, и Рубцовы. Но сколько в них света. Свет они все продолжают нести! Есть в них свет Родины - и в их произведениях свет этот не угаснет уже никогда. Вот что делает произведение вечным. Вот что больше всего радует в их поэзии. В нашей.

Когда я пою песни на стихи Рубцова
"...С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь",

или когда читаю его строки
"...Спасибо, скромный русский огонёк,
За то, что ты в предчувствии тревожном
Горишь для тех, кто в поле бездорожном
От всех друзей отчаянно далёк,
За то, что, с доброй верою дружа,
Среди тревог великих и разбоя
Горишь, горишь, как добрая душа,
Горишь во мгле - и нет тебе покоя..."

какое же наступает щемяще-ясное состояние!.. Это всё и есть гениальное. Продрогший, отчаявшийся, одинокий блуждающий путник где-то увидел в мёртвом поле - один огонёк вдали мелькнул. Мелькнул, "как сторожевой". И путник вышел к свету. И вошёл туда, где не надо ничего объяснять, где всё без слов знают. Да, вошёл в незнакомую избу и услышал от седой бабульки: "Вот печь для вас и тёплая одежда...". Вот еда тебе - вот ночлег: не важно, кто ты.

Слушает старуха захожего пришельца, полудремлет у огня. А тому вдруг открывается поразительный, страшный "сиротский смысл семейных фотографий":
"Как много жёлтых снимков на Руси..."!
Погибшие на фронте, давно ушедшие из жизни - они у нас, на Руси, не уходят из своих изб. Все её родные - здесь, со старухой, доживающей век.
"Огнём, враждой земля полным-полна,
И близких всех душа не позабудет"...

Лишь только об одном спросила, очнувшись, старуха, единственный вопрос её только и прозвучал к незнакомцу:
"...Скажи, родимый, будет ли война?
И я сказал: наверное, не будет".

И когда я эту картину вижу, столько в ней боли, столько страданья у этой бабульки. И у этого вошедшего человека, который тоже - со светлой душой... Ему хочется заплатить за тепло - надо ведь как-то ответить тому, кто сделал тебе добро.
"...Но я глухим бренчанием монет
Прервал её старинные виденья...
- Господь с тобой! Мы денег не берём!
- Что ж, - говорю, - желаю вам здоровья!
За всё добро расплатимся добром,
За всю любовь расплатимся любовью..."

Вот как душа с душой у этого художника, у русского поэта Рубцова, говорит. Вот как душа с душой соприкасается. И соприкосновением душ они, души, очищаются. В нищете, в неприкаянности, в сиротстве судеб - омываются души высокой любовью. Бессмертно то произведение, которое несёт людям любовь.

Пройдут годы. Множество новых мод набежит и схлынет. И опять потянет за собою смена мод какие-то странные вещи: полусюры, полупарадоксальности... И всё опять видоизменится десятки раз. А вот это то, что чувством Родины исполнено, вечно!..

Сострадание родной земле объединяет, на мой взгляд, всех действительно талантливых поэтов и писателей. И вот странно, чем больше исходят они из каких-то подробностей своих биографий, из конкретных, не придуманных, не заёмных, деталей, даже - из географического положения, тем ближе они всем нам. И по-настоящему народных актёров объединяет это же чувство Родины в самих себе... Я часто думаю: ведь что-то же объединяет всех этих сыгранных мною русских мужиков вместе - и меня с ними? А во мне - Достоевского, Распутина, Шукшина объединяет. Наша профессия прекрасна, если отдаёшься ей целиком, без остатка...
Но актёрская профессия и коварна. В ней очень легко переоценить себя, не соразмерить собственные силы, поверить в первый лёгкий успех в большей степени, чем это нужно. И тогда профессия жестоко мстит актёру за себя. Это нужно понимать с самого начала пути любому художнику, любому творческому человеку... Да, актёрская профессия лечит людей, влюблённых в неё. Но влюблённость эта должна знать меру - она не должна достигать паталогических степеней влюблённости и, тем более, самовлюблённости. Тут профессия начинает мстить актёру. Сцена - великое испытание для человека. Это почище рентгена. Выходит человек на подмостки, и сразу видно, каков он. Каково его мировоззрение. Актёр на сцене, за каким-бы гримом, за какой бы исторической одеждой он не прятался, всегда обнажён перед зрителем.

Но бывает на этом пути и так, что делаешь всё, от тебя зависящее, и даже сверх того, делаешь правильно - а результат нужный в полной мере не получается. Не выходит. Когда режиссёр Гавриил Егиазаров предложил мне сыграть капитана Иванова в своей картине "Домой!" по рассказу Андрея Платонова "Возвращение", я, конечно, перечёл заново всё, что Платоновым написано. И был потрясён его великим мастерством вновь, хотя платоновская проза влекла меня всегда.

Капитан Иванов - герой рассказа "Возвращение", по которому поставлен фильм, - должен будто заново родиться и заново понять себя, свою семью, своих детей. Заново понять мир, чтобы начать новую жизнь. Я бы сказал, что некоторые его чувства заморожены войной. Ему трудно оттаять. Слишком многое для этого надо переосмыслить, а кое-что - и простить.

Начинается всё с вокзала маленького европейского города - капитан едет домой. Он жив, здоров, тяжёлые бои и медсанбат - позади, в воспоминаниях. Опасность для жизни наконец отсутствует. Это непривычно моему герою - это такая форма существования, к которой он должен привыкать заново. Но капитан ещё не знает, как резко он столкнётся с бытом, искорёженным войной.

Дома неузнаваемо повзрослели дети. Они - другие, не те, что жили в его воспоминаниях и представлении. Экономно готовит обед шестилетняя дочь. Собранно, по-мужски, ведёт хозяйство двенадцатилетний сын. Иванов видит совсем не детское детство. Его дети - это люди, уже пережившие свою смерть. Маленькие люди, которые неоднократно умирали здесь, в тылу, от страха за него, от страха за близких. И жена, измученная бесконечностью ожидания, изменила ему - она устала вместе с детьми противостоять жизни, она изнемогла.

Сгоряча капитан бежит от семьи - после признания жены об измене. Он едет в другой город, подавленный, оскорблённый случившимся. И только в поезде начинает понимать, что поднимать семью, смятую войной и полуразрушенную, предстоит ему, а не кому-то другому.

Режиссёр и художник великолепно воссоздали атмосферу тех лет - как в незначительных деталях, так и в масштабных, крупных вещах. Даже выстроен был целиком вокзал, соответствующий тому времени. И там шли съёмки. Прекрасно играли непрофессиональные актёры. Юный Вася Кривун и Женя Булакова. У меня была замечательная партнёрша - актриса Ирина Купченко, которая внесла много своего, личностного в образ... И всё-таки я не могу считать эту картину большой творческой удачей. Хотя, казалось бы, все слагаемые успеха были налицо!

Мне кажется, беда в том, что в кино не найден пока поэтический эквивалент прозрачно-чистой, угловатой прозе Платонова. Совершенно необычная проза требует совершенно необычного кинематографического воплощения. А его ещё надо искать - создавать новый кинематографический язык, созвучный художественным мирам Платонова.

Ко многим своим работам у меня непростое отношение. И заниженная самооценка труда меня часто отрезвляет - как в жизни, так и в искусстве.

Категория: Главы книги 12-21 | Добавил: skif (08.12.2010)
Просмотров: 873 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
^